Текст: Ольга Синявская

— Петр, архитектор — профессия созидательная. Откуда у вас такой интерес к строениям разрушающимся, к руинам?
— Мое раннее детство прошло в Калининградской области, в Гвардейске, и я, как и большинство местных, не придавал особого значения старинным кирхам и замкам, которые меня окружали. О какой исторической ценности может идти речь, если бывшая кирха использовалась как православный храм, и это не вызывало диссонанса, а в замке и вовсе была тюрьма. Довоенные памятники архитектуры были частью почти каждого населенного пункта, но воспринимались чем-то совершенно обыденным. «Ну у кого рядом с домом нет замка?» — думалось тогда. Только переехав в другой город в студенческие годы, я стал воспринимать архитектуру как предмет исследований. Это стало отправной точкой для моего активного погружения в историю Калининградской области. Было интересно применить знания, полученные в вузе, к родному краю, глубже понять свою малую родину.
В какой-то момент меня осенило, что нигде нет такого архитектурного наследия, которое окружало каждого калининградца всю его жизнь, и этим уникален наш регион. Такого большого скопления памятников, находящихся именно в руинированном виде, нет в других городах. Это открытие изменило мое восприятие края.
Осознанный интерес к руинам появился примерно пять-шесть лет назад, этот культурный феномен стал предметом моего глобального исследования и темой для диссертации. Ведь в руинах гораздо больше простора для размышлений и воображения, чем в законченном сооружении.

— Архитектор видит в руине простор для творчества, а обычный человек?
— Для простого созерцателя — это пища для ума, своего рода интеллектуальное и эмоциональное упражнение. Вспомните Венеру Милосскую — ее «незавершенность» не мешает нам оценить, насколько скульптура изящна. И именно этот «изъян», отс­утствие рук, рождает в нашем сознании мощный поток размышлений. Руина в этом контексте тоже становится предметом искусства. Разглядывая полуразрушенное строение, мы цепляемся за различные детали и представляем все больше и больше событий, свидетелями которых были эти кирпичи, балки, доски. Такая архитектура с точки зрения работы нашего мышления намного более величественна, чем завершенные сооружения. Поэтому, на мой взгляд, очень важно бережно сохранять руины, их историю.

— Как пришла идея «упаковать» эти мысли в формат выставки?
— Я часто выступаю с лекциями о дизайне и теории архитектуры, а вот в роли куратора выставки — впервые. На одном из публичных выступлений как раз о методологии руин мой близкий друг, вдохновившись этой темой, предложил посвятить ей арт-проект. Позже я познакомился с фотохудожниками Александром Матвеевым и Денисом Тихомировым, и идея стала обретать реальные формы. Они рассказали мне об истории усадьбы Альтхоф Рагнит (Неман), построенной в 1860 году и ныне заброшенной. Последний ее владелец начал процесс реставрации, но все его усилия уничтожил пожар, который подстроили недоброжелатели. Во время нашей арт-экспедиции в усадьбу она находилась в абсолютно плачевном состоянии. Сложный период жизни в тот момент проживал и я сам. История здания срезонировала с моим внутренним состоянием, и я понял, что выставка будет не только и не столько про архитектуру, сколько про человека и эмоции, которые он способен проживать. Так родилось название «Быть руиной», и я решил посвятить выставку проживанию этого состояния и провести тонкую метафору между руиной архитектуры и руиной человека. Площадкой для проекта стало арт-пространство «Ворота» — тоже исторически ценное сооружение, и это мне показалось символичным.

— Как вы погружали зрителя в этот контекст?
— Всеми возможными визуальными методами. Во-первых, транслировали видео­ряд с интервью с последним владельцем усадьбы. Мне было важно, чтобы его историю услышали. Атмосферу реальной руины воссоздали с помощью фото усадьбы и подлинных предметов, которые были частью здания. В экспозиции много дверей, окон, привезенных с пожарища, — они стали символами, погружающими в пограничное состояние, в котором находится строение, буквально между жизнью и смертью. В центре зала сделали металлическую конструкцию, повторяющую очертания главной башни усадьбы. Когда мы заходим в нее и смотрим наверх, попадаем в тот самый тоннель, пограничное состояние. На самом верху инсталляции разместили фото, сделанное в реальной башне, чтобы усилить эффект портала. «Собирают» экспозицию в единое целое фотографии забора усадьбы, расположенные по всему периметру зала.

— В своем проекте вы вдохновляетесь эстетикой разрушения, утверждаете ценность несовершенного и осыпающегося. А как это отражается в работах, которые вы создаете как архитектор и дизайнер? Там тоже пропагандируете нарочитую неидеальность или, наоборот, стремитесь к гладким стенам?
— В своих проектах я очень требователен к качеству реализации, привык, чтобы все было сделано безупречно. А моя страсть к неидеальному в интерьерах транслируется через любовь к натуральным поверхностям, таким, какими их создала природа. Например, всегда выберу бетонную стену или колонну в исходном виде, чем отделку какой-нибудь идеальной пластиковой панелью.

— А какую из ныне существующих руин вы бы хотели законсервировать в идеальном состоянии?
— Замок Рагнит в Немане. Когда я впервые его увидел, понял, что стилистически и эмоционально он очень напоминает Колизей. Своей четкой геометрией, большим количеством окон, огромными массивными стенами. Он действительно поражает масштабом и точно мог бы быть не менее великой руиной, чем Колизей. Просто, возможно, ему чуть менее повезло с локацией, а соответственно — и с пиаром, чем римской достопримечательности. При этом мне очень нравится тот метод реставрации, консервации, который выбрали владельцы замка. Это как раз те приемы, которые будут помогать нашему воображению дополнить образ, близкий к призрачному утраченному силуэту, но в то же время подчеркнут подлинную структуру руины в ее сохранившемся виде.

— Мы сейчас вообще переживаем, пожалуй, некий бум реставрации. Иногда, увлекаясь современными технологиями, исторические постройки слишком сильно «омолаживают». Как вам кажется, не убиваем ли мы ценность старых зданий, делая их слишком новыми?
— Это актуальный вопрос, особенно в России. У нас в стране почему-то принято реставрировать здания так, чтобы они выглядели только что построенными, и это очень сильно стирает историческую память. У любой архитектуры есть материальная и нематериальная ценность. И вот как раз последняя — именно в этой патине времени, которую не передать за слоем новой штукатурки и гладкой кирпичной кладки. В европейской реставрации практикуют иные, более честные и живые приемы.
Среди положительных примеров в России я бы назвал флигель-руину при архитектурном музее Щусева. Там здание законсервировали действительно в том пожившем виде, в котором оно дошло до наших дней. И это создает тот самый эффект старины, которую мы так ценим. Даже дворец, отреставрированный до идеального состояния, всегда проиграет неидеальному, с потертостями и выгоревшими ставнями. Это совершенно другой эффект с точки зрения восприятия и чувственности. Ведь человеческий глаз всегда видит этот эффект грима, и настоящая красота, даже неидеальная, всегда приятнее, чем поддельная. Люди, к слову, тоже очень красиво стареют, как и здания. Поэтому я всегда за то, чтобы эстетично подчеркивать возраст постройки, а не гримировать его, потому что архитектура — это не театральная декорация