— Нура, вы живете и работаете в Грозном. Учились в Москве, Милане, Лондоне. Делаете проекты, которые сильно отличаются от интерьеров, традиционных для Чечни. Вы необычная не только для нас, но и для ваших земляков. Откуда это все выросло?
— Думаю, это заложили родители, особенно мой отец. Папа поддерживал меня абсолютно во всем. Я была немного необычным ребенком; как говорят — пытливого ума. Школу окончила очень рано, в 15 лет, перешагивала через класс. Когда пришло время поступать в вуз, у меня не было четкого понимания, чем хочу заниматься. Думала, может, стану журналистом или психологом, но мама не разрешила: «Девушке из приличной семьи не пристало заниматься столь неоднозначными и нетипичными для нас профессиями». И я смирилась: «Пойду, куда скажете». Папа предложил Нефтяной институт, где учился сам. Помню первое знакомство с моим деканом. Пришла с отцом, сижу тихо, а декан говорит: «Боже, я никогда бы не поверила, что у такого буйного отца (они знакомы еще со времен его учебы) могла родиться такая кроткая дочка». Отец захохотал: «Ну конечно, давайте вернемся к этому разговору в конце семестра». С этого началось мое бесконечное обучение. Свой первый диплом по специальности «Инженерные изыскания под строительство гидротехнических сооружений» я получила к 20 годам. Даже успела поработать по профессии.

— Как повернулось русло вашей жизни?
— Вместе с дипломом нефтяника у меня созрело понимание, чем хочу заниматься в жизни. Мне были очень интересны интерьеры, конструктив, декорирование. Но на тот момент я слабо понимала, куда иду, просто нравилось проектировать, чертить, подбирать материалы. Для серьезной учебы нужно было уезжать в Москву, и мой папа согласился отпустить меня учиться. Маму накрыла волна негодования и тревоги, но потом она вздохнула и поехала устраивать меня в столице.
Второе высшее образование было по профессии инженера-проектировщика. Параллельно, пока училась, изучала академический рисунок. Мне все время казалось, что я не стану настоящим специалистом, если не получу диплом архитектора, долго испытывала синдром самозванца по этому поводу. Но архитектурное образование в России во многом основано на советских постулатах, что очень сильно загоняет в рамки. Я это поняла, когда самостоятельно изучала архитектуру по российским и зарубежным источникам. Поэтому учиться в Москве мне уже не казалось столь заманчивым, к тому же я осознала, что всему, что мне необходимо, можно обучиться самостоятельно, особенно когда у тебя есть бэкграунд инженера и ты мыслишь технически. Через полгода, когда я вышла замуж и мы с супругом уехали в Англию, у меня появилась возможность посещать лекции по архитектуре в университете в Норидже (город, где мы жили). Параллельно дистанционно училась в Миланском колледже искусств.

— Кроме образования что вы считаете действительно важным для дизайнера?
— Насмотренность и ответственность. В Англии я познакомилась с безумно интересной женщиной и многогранной личностью. Ей было лет 60–65, она была художником-ботанистом и дизайнером интерьера. Занималась тем, что создавала флористические принты для крупных брендов, таких как Ted Baker (премиальный британский бренд одежды, обуви и аксессуаров). Она мне рассказывала о том, как делала ресторан в Норидже, с чем она сталкивалась, какие были сложности. Я слушала затаив дыхание. Она призналась, что никогда не училась ни архитектуре, ни дизайну, все делала интуитивно. Тогда она мне дала совет, который я до сих пор считаю очень ценным: «Самое правильное вложение, которое ты можешь сделать в себя как специалиста, — это развивать насмотренность. Причем черпать ее не в своей сфере, а в смежных профессиях, в других, порой совершенно не связанных с архитектурой вещах».

— Вы помните свой первый проект и те чувства, которые испытывали, когда его делали?
— Это была небольшая кофейня. Знакомые ребята порекомендовали меня заказчику, который позже пришел ко мне со словами: «Я бы очень хотел, чтобы ты сделала кусочек Европы в Чечне». Он сам много лет прожил за границей и скучал по тем временам. И вот я, человек, у которого не было никакого практического опыта работы, а лишь очень много теории, с головой окунаюсь в стройку. Оглядываясь назад, я понимаю уровень доверия этого человека ко мне. Сегодня, имея такой опыт за плечами, я бы, наверное, себе тогдашней не доверила эту кофейню. Но спустя 10 месяцев она открылась, и все стали ее называть «скандинавским оазисом в Грозном».

— Про вас действительно говорят, что вы открыли скандинавский стиль Чечне.
— Ну, так говорят. Но я, конечно, не могу этого признать. С моим внутренним самозванцем делать такие заявления — сродни преступлению. Но то, что это было первое заведение в городе в скандинавской стилистике, что-то уникальное для Грозного, на самом деле так. С нашей ментальностью тогда было непросто принять, что за внешней простотой скандинавского стиля кроется глубина. Но мы с заказчиком словно нажали кнопку «пуск»: одна за другой в Грозном стали появляться кофейни в этой стилистике. Сейчас в чеченской столице очень много классных концептуальных заведений. Нет такого однообразия, как в годы, когда республика становилась на ноги после войны. Но в тот период у людей не было такой насмотренности, не было возможности выезжать за границу, да и социальные сети были совсем другими.

— Грозный и Калининград при всей непохожести на самом деле имеют много общего. Львиная часть интерьерного наполнения — привозное. Например, в ваших проектах прибалтийское стекло Repin Glass (спасибо ребятам за знакомство с вами), уму непостижимо!
— Когда я отбираю отделку и предметы для своих интерьеров, закрываю глаза на то, откуда это приедет. Главное, чтобы вещь была уникальной и взяла меня за душу. Да, я понимаю, это дополнительные расходы на логистику, риски, что вещь может повредиться во время транспортировки. Но все равно, если я проникаюсь работой мастерской, влюбляюсь в продукт, я не отступаю и стараюсь убедить клиента поддержать мой выбор, транслирую ему свои ощущения.
На Rеpin Glass я совершенно случайно наткнулась в сети, ребята проводили мастер-класс, выдували какие-то маленькие шарики. И меня заворожило. Я очень ценю ремесленный труд, люблю керамику, периодически летаю к друзьям-керамистам, мы вместе что-то лепим. У меня есть опыт создания керамической посуды, мы с мужем даже слепили целый сет. Но стекло для меня всегда было искусством совершенно иного уровня, что-то волшебное. Я влюбилась в вазочки на морских камушках Rеpin Glass и поняла, что они непременно должны быть у меня в проекте (я как раз делала бутик женской одежды, совмещенный с кофейней). Показала все заказчице, и ей очень понравилось. Мы заказали очень много вазочек, штук сорок. Но аппетиты растут, мне хотелось масштаба, и я пригласила Repin Glass поучаствовать в моем другом проекте, ресторане Lunaliq.

— Я посмотрела страницу Lunaliq в соцсетях и, признаюсь, пришла в восторг. Мне кажется, там нет ни одной случайной вещи, даже зубочистки.
— Это действительно так. Моя заказчица, с которой мы уже сделали не один проект, пришла ко мне с запросом создать что-то совершенно уникальное, на высшем уровне, чего в нашем краю еще не было. Это должен быть очень сложный эстетический микс национальной айдентики, японских мотивов. На самом деле вайнахский менталитет и отношение ко многим вещам местами очень явно пересекается с японской культурой. Это удивительно, насколько мы разные и при этом насколько похожи. Особенно в плане культуры общения. В Чечне кодекс поведения, морали очень регламентирован. Сейчас, к сожалению, это, как и любая культура малых народов, местами размывается. Я помню, когда была маленькой, мы росли с бабушкой, и в доме строгим правилам подчинялось буквально все, вплоть до того, куда должен сесть гость, с какой стороны подавать еду, с каких блюд начинать… Такое же внимание было и к деталям интерьера. Мы — горцы, и наши национальные дома выглядели достаточно минималистично: саманные стены, крашенные известкой (из смеси глины, песка и соломы), вся обстановка и утварь — ремесленные, делались либо отцом семейства, либо сельским мастером. Это сегодня утрачивается, и нам было важно привнести эту любовь к родному краю, традициям в стены нового заведения. Например, в Lunaliq стол для VIP-гостей украшен резным национальным узором, который был взят с фотографий глиняных кувшинов, найденных при раскопках. Да, это непрактично, девочкам приходится помучиться, когда они вытирают стол, но это безумно красиво.
Мы очень щепетильно занимались этим проектом. Я задумала сделать высокие узкие ниши, заполненные обточенными речными камнями. И мы с командой поехали в Итум-Кали, это очень высоко в горах, собирали эти камни в реке Аргун. Или в Lunaliq один из основополагающих элементов фасада — это кортеновская сталь. И я нашла в горах валуны цвета ржавчины. Ребята вызвали манипуляторы, попробовали поднять валуны, но оказалось, что они метра на три уходят в землю. Трогать не стали, все же это часть ландшафта, нашли поменьше, но с обязательными вкраплениями ржавчины. И так во всем.

— Вопрос, который не могу не задать, немного зная ментальность чеченцев. Скажите, а вас, женщину, воспринимают как руководителя проекта, слушаются на стройке?
— Вначале было очень сложно. Когда я начала практиковать, мне было 23 года, и я не знала многих технических нюансов. Помню, как ночами сидела на ютубе, изучала, как устанавливать смесители скрытого монтажа. Я заказала их в Англии, и никто из строителей не знал, что с ними делать. На стройке двухметровый бородатый мужик смотрел на меня и говорил: «И что мне делать с этими твоими инструкциями на английском языке?» В итоге я изучила все эти моменты настолько хорошо, что могла вести с рабочими конструктивный диалог.
Открытых конфликтов на объектах никогда не было. По менталитету у нас не принято разговаривать на высоких тонах, особенно мужчине с женщиной. Это чревато последствиями. Если, не дай бог, произойдет стычка на стройке и он меня словом обидит, будет совсем другой разговор, его будут вести мужчины — мой супруг, братья. И все это знают и очень следят за тоном. В этом плане женщины в Чечне очень хорошо защищены. Зная этот момент, мы все не проявляем характер больше той меры, которую нужно проявить.